Яндекс.Метрика война | Череповецкая истина
ОФОРМИТЬ ПОДПИСКУ
 |  | 

Архив метки война

Автор:ЧИ

Письма горя и разлуки

(75-летию Победы посвящается)

Наступил 1942-й год. В блокадном Ленинграде голод. Небольшая надежда на близкую победу после разгрома немецко-фашистских войск под Москвой постепенно проходит. Все понимают, что война будет долгой, и лишения и голод неизбежны.

 

Вологодская область принимает сотни тысяч эвакуированных. Из Вологды маршруты санитарных поездов идут к линии фронта. Возвращаются они в тыл полные раненых, часто умирающих в пути, бойцов и офицеров. Череповецкие и вологодские госпитали заполнены.

Похоронки… Похоронки… Плач и рыдания в семьях погибших. Судьбы многих родных неизвестны – они пропали без вести.

Миллионы мужчин ушли на фронт, оставив дома родителей, жен, сыновей, братьев и сестер. Единственным связующим звеном между ними были письма. Но не все письма доходили до адресатов. И одной из причин стала военная цензура, введенная на всей территории СССР.

Война потребовала установления гласного политконтроля в виде цензуры почтовой корреспонденции. И это было сделано — постановлением Государственного Комитета Обороны от 6 июля 1941 года за №37сс «О введении военной цензуры».

В Вологде работу по цензуре писем вели политконтролеры (а именно так назвались работники военной цензуры) отделения № 5при управлении Наркомата внутренних дел (УНКВД) по Вологодской области.

Автор не будет комментировать выдержки из писем, не дошедших до адресата на фронт.

Пусть читатель сам почувствует всю тяжесть жизни в вологодском тылу. Стиль писем полностью сохранен, как он цитируется в материалах военной цензуры.

«Говорят, в Тихвине все появилось на рынке, а этот провальный Череповец – ничего, даже капусты тухлой не купишь, уж не то, что чего-либо другого».

«Тятя, вы там проливаете кровь, защищая родину, а здесь никакой помощи не оказывают, ровно вы и не в армии. Людям дают паек из лавки, Авдотье Г-вой дали 50 кг. Выхлопотал Геннадий. Тятя, нельзя ли Вам похлопотать о скидке налога и пайке…»

«Дают только по 200 гр. а на маму нет. Мама вся пухнет».

«Ходили с Нюрой в лес, зарабатываем несчастный грамм, я получила 500 грамм рабочий паек, ну приболела 5 дней, и лишили пайка, несмотря на то, что имеются справки о болезни – просто издевательство от начальства, теперь пришлось ребенка мучить в лесу, сам знаешь, какая она работница…»

… «Условия жизни очень плохие, за квартиру плачу 20 рублей, за дрова 10, да в месяц один с трудом не выпросишь. Когда родила, больная, пять суток даже нечем было топить, болела сама и дети с холоду, а когда пошла в декретный отпуск, то сбавили 200 грамм паек. Нам в сельпо только по 200 грамм, а другим 400 грамм, очень плохо смотрят, в каких условиях находятся красноармейские семьи и, притом, эвакуированные…»

«Я уж молю бога, чтобы умерли мои ребятишки. Ты знаешь, Коля, как жалко на них смотреть…»

«Ваня, ходим по полям, где летом была капуста, теперь вырываем остальные листки и питаемся, да еще 250 грамм хлеба, вот наше питание…»

«Мы по две недели сидим без хлеба, я как из школы приду, хлеба нет, так хожу прошу. Мама нас одела. Папа, ты там кровь проливаешь, а мы сидим без хлеба…»

«Коля, слово коммуниста, в Вологде сидят такие бюрократы, а можно сказать, просто вредители в руководстве, такое безобразие в снабжении. У кого мужья дома – закрытые магазины, для них все есть, они не чувствуют войны, вечерами выпивают, празднуют, а у кого на фронте мужья, их дети полуголодные. В нашем доме 7 мужиков дома, кто до войны были пьяницами, теперь как помещики живут, только белые пироги пекут…».

«Молока у меня совершенно нет в грудях при таком питании, сейчас малышка грудь совсем не сосет. Только живет тем, что в яслях кормят 4 раза, а домой приношу, водичкой пою. В консультации не выписывают. Ходила в Райисполком и Райздрав и никакого внимания не обращают. Сохнет и сохнет, уже один скелет остался. Жалко и обидно, что ребенок должен умереть голодной смертью, хлебом его не накормишь, а кушала бы, так я сама не ела бы, а ей отдавала…»

«Я живу худо, сын Коля помер от голода, в грудях молока не было, кормить было нечем, и то кормила черным хлебом и Леля, не знаю, поправиться или нет…»

 

***

Наступила весна 1942 года. Продуктов становится все меньше и меньше. Мизерные запасы продовольствия даже в деревнях заканчиваются.

… «Может,  будет еще случай, так отправьте лучше тушки замороженных кошек и собак (здесь и в глаза их не увидишь), мы живо их распотрошим, авось на их меньше позарятся, чем на все прелести, которые вы переслали. Может картофельной шелухи где-либо раздобудете. Или еще вы поминали с презрением о суррогатном чае в коопах — все это можно жевать и скорее дойдет. О дуранде, квасе и ванильном порошке Коля писал еще осенью, а теперь это отошло в область преданий…».

«…Сидим голодом седьмые сутки. Ребятушки лежат, да я и Зина с великим трудом ноги переставляем. Столовых от Военторга две, но в нашей столовой обед из одного блюда, да и то жидкий суп из ржаной муки. У меня и у Жени лица опухают. Нужно постирать, помыть на праздник — в баню сходить, а мы от голода падаем. Смотрим — хлеб несут, а нам в рот не попадает. Хотя бы рожью и мукой дали, сами бы напекли. Господи, до какого голода дожили. Одна надежда на бога, а бог пошлет добрых людей, которые и напитают…»

«Но конечно очень тяжело стало жить нам без тебя, да еще на этом пайке нет больше возможности, очень голодно, жаль бедных ребят, встают и поесть. Схожу за хлебом, они меня встретят как собачонки, я им дам по 100 грамм, но так, сам знаешь — это разве их заманит? Они  опять просят, еще дам в середине дня по столько, а остатки к ночи, а наутро опять нет ничего, так что все время впроголодь живут. Приварка нет ничего, молока не можем ни у кого взять, все просят на мену, но, правда, их всех завалили вещами эвакуированные, несут всякие вещи за молоко и хлеб и т.д., а нашему брату то и недоступно. Не знаю, как и ребят спасти от этой беды, которая уже начинается. Но, Андрюша, трудный вопрос, я даже через это сама болею, что мои ребята чем-то у кого-то обижены, нам-то они дети, а людям что…»

 

…. «Четыре у меня вас сына — Анатолий, Поликарп, Валерьян и ты Сережа, находитесь на защите нашей родины в Красной Армии, а нас, стариков, наше начальство затравили, бросили на произвол судьбы, то есть — хоть с голоду помри. Обращался в сельсовет, но ничего не могу добиться одни отказы».

(продолжение следует)

Искренне Ваш, Сергей КОНОНОВ.

 

На фото Военный Череповец:

Так выглядел Череповец в годы войны. Вроде бы, не разрухи, не бомбежек… Но кругом голодные, истощенные люди.

 

Автор:ЧИ

Череповчанка подарила Кирилло-Белозерскому музею-заповеднику награды деда

Ира Горшкова попросила принять в дар вещи дедушки — Сергея Андреевича Белова, родившегося 11 июля 1922 года в деревне Кривошейново Кирилловского района и призванного в ряды Советской армии 7 октября 1941 года из военкомата Кириллова.

Сергей Андреевич Белов был призван в армию командиром стрелковой роты 40 стрелкового полка 100-стрелковой дивизии 40 армии Воронежского фронта. После войны продолжил службу на Новой Земле, затем был переведен в Москву, уволен в запас 7 июня 1971 года с воинской части № 52702 в звании подполковник запаса (по состоянию здоровья). В боевых действиях принимал участие  с 7 октября 1941 г. по 11 июля 1945 г. под Москвой, Воронежем, на территории Украинского фронта, Белоруссии, Польши, сообщает пресс-служба Кирилло-Белозерского музея-заповедника.

Помимо наград, в музей были переданы и личные вещи Сергея Андреевича. Это наградное оружие – кортик с ножнами и портупеей 1955 года с заводским номером БО 3491 – и самодельный нож 1970-х годов.

Автор:ЧИ

Слава Богу, живы

Ко Дню Победы «Череповецкая истина» публикует письмо череповчанина Алексея Кесарева. Это рассказ о его семье.

Детство золотое

Я расскажу немного про семью моей мамы, детство которой выпало на самые страшные годы прошлого столетия. Родилась она в 1932 году в деревне Кикимарино Костромской области. Дали маме имя Валя. В семье она была самая младшая. Помимо нее у родителей было еще две сестры Маша и Тоня, и брат Николай. Детство было веселое, беззаботное. Впрочем, работы, как и в любой крестьянской семье хватало. Но младшенькую сильно не загружали.

Отец до рождения младшей дочки построил новый большой дом в семь окон с высоким подпольем во весь рост. Чтобы выйти из дома на улицу, надо было прошагать 12 ступенек. В подполье был ледник для хранения мяса и солений. Саму деревню окружали со всех сторон старые дремучие леса. Это очень красивые места.

В те годы почти все в деревне были суеверными. Не исключением был и отец мамы. Как-то раз, поссорившись с сестрой, она послала Тоню к чёрту. Папа это услышал. Отодрал он тогда Валю, как сидорову козу. Больше мама никогда не упоминала «рогатого» при отце. А верить в Бога основания у крестьян были.
Загорелся деревянный дом. В этот день был сильный ветер, он погнал пламя на соседний дом, а с него на следующий. Отец бегом стал вытаскивать оконные рамы и относить в сторону. Стекло тогда стоило очень дорого. Приковылял соседский дед Иван, хромой ещё с гражданской: «Дай икону»,- потребовал он у папы. Как только он обошёл дом и замкнул круг, ветер резко изменил направление. Отцовский дом и две следующие избы остались целы, а предыдущие восемь домов в этом ряду сгорели.

Черное воскресенье

В 1939 году Тоня вышла замуж и перебралась в соседнюю деревню за 12 км, а брата Николая забрали на срочную службу в РККА. На этот момент ему было 26 лет. В колхозе он работал трактористом. Срочную службу Николай нёс в брянских лесах. Накануне войны всю часть разоружили полностью, вплоть до последнего патрона. Со всей техники, а это машины и танки, слили топливо. Сейчас, об этом рассуждая, задаю себе вопрос: «Зачем так поступили?». Понятно, что командованию уже было ясно о неизбежности войны, и мотив ясен — чтобы Красная Армия не отступала. Но зачем надо было разоружать? Танки и без соляры успешно стреляют. Отступать пришлось. Отступали, конечно, с боями. Не убегали. Только у Тулы остановились.

Настолько чёрным оказалось воскресенье 22 июня 1941 года… На этот момент Вале было 9 лет, Маше — 14, Тоне — 19. Вечером по репродуктору объявили о начале войны. Бабы в рёв, мужики приуныли, дети маленькие, и те притихли. Началась мобилизация. Забрали всех, и мужиков и молодых. А молодые ребята были в каждом доме и не по одному. Тогда семьи были большие. Не было ни одного дома, которого не коснулась мобилизация. Остались только женщины, дети и старики. На них и свалились все тяготы.

Суровые годы

Настала весна 1942 года. Надо пахать, сеять. А как? Ещё в прошлом году забрали всех хороших лошадей на нужды Армии. Весь выращенный урожай зерна также был отдан, оставили только на семена. И вот эти семена надо сеять. Трактором управлять никто не умеет, да и топлива к нему нет. Что делать? Двух дохленьких лошадок берегли для лёгких работ. Тяжёлого плуга они бы не выдержали, не зря одну из них звали Качало — её от собственного веса мотало из стороны в сторону.

Как выйти из положения? Взяли длинный шест, прикрепили к плугу. Брались за шест вдесятером, по пять человек с каждой стороны, и так тащили плуг по полю. Позднее приучили быков к этой работе. Собирали рожь, ячмень только серпом, во избежание потерь зерна при уборке. Косой запрещено было косить. Всё выбирали до зёрнышка. Работали за трудодни.

Зимой работали на лесозаготовках. Женщины валили лес. Подросткам давали работу полегче — обрубать и сжигать сучки. Весь лес уходил на нужды войны. Ночевали в бараке на двухъярусных нарах. Печки на всех не хватало, чтобы просушиться. Поэтому одежда за ночь только прела. А тёмным морозным утром по пути на делянку телогрейка с ватными штанами превращались в ледяной панцирь, который при ходьбе бренчал, как рыцарские доспехи.

Работа в колхозе не приносила средств к существованию, и колхозницы должны были сами прокормить себя и своих детей. Как только появлялась первая крапива, её тут же общипывали. Ошпаривали кипятком и ели. Так ликвидировали весенний авитаминоз. Из крапивы и крахмала, полученного из мороженой прошлогодней картошки, делали лепёшки. На ржаном поле собирали пестыши и клевер. Одна женщина, у которой было пятеро детей, выползла в поле на первый клевер, так и осталась там. Её четверых детей сразу же отвезли в детдом, старший остался с родственниками.

К концу лета становилось полегче с едой: на огороде созревали свои овощи. В лесу заготавливали грибы, ягоды.

Капризный бык

На следующий год ситуация с пропитанием только усложнилась. Папа решил продать корову — нечем было её кормить. На вырученные деньги приобрел две козы, мешок свеклы, мешок зерна. Козы, питаясь даже одним кустарником, всё равно будут давать молоко в отличие от коровы. Наверное, благодаря этим непритязательным животинкам и удалось выжить. Ещё существенным подспорьем была небольшая речушка, которая весной разливалась широко. На ней-то бабы и расставляли верши.

Как-то раз отправил отец Машу проверить ловушку на наличие рыбы. Разъяснил, как и что надо делать. Сам он к тому времени уже плохо передвигался, болели ноги. И так сунула Маруся ногу в вершу и, видимо, укололась о плавник. Сильно перепугалась и бегом в деревню с окровавленным пальцем: «Щука меня укусила!». Пришлось отцу отправлять младшую за уловом. Только это оказалась не щука, а щучка в полтора локтя. А Вале добавилась еще одна обязанность по хозяйству — собирать улов и ремонтировать вершу.

После зимних лесозаготовок и посевной Маше и Кате (двоюродная сестра) поручили возить воду на ферму и дрова для овина. Летняя жара. Зной. Кучи оводов и слепней. Бык тащит телегу с бочкой, наполненной водой. Впереди небольшой водоём. Бык с размаху в него. Он нашёл себе убежище от жары и кровососов. Ему наплевать, что животные на ферме орут непоеные. Девчонки в рёв. Распрягают телегу. Сливают воду с бочки. Груженую повозку не вытащить из воды. Отдохнувшего и посвежевшего бычару вновь запрягают и обратно на речку за водой. И так наличие питьевой воды на ферме полностью зависело от настроения этого водовоза, а не героизма девчонок.

Всем колхозникам выделяли этого быка на один день для заготовки и вывоза дров из леса. Брать разрешали только сухостой. С этим тоже всё было строго. И вот девчонки, зная нрав этого животного, взяли в помощь для заготовки дров ещё двух сестёр. Ведь сколько вывезешь за день, так и будешь зимой топить дом.

Нагрузили сушняка полную телегу с верхом и поехали домой. Идут по дороге, отгоняют ветками от трудяги оводов. Что ему взбрело в голову в этот раз? Но бык сворачивает с дороги и прямиком к ближайшему перелеску, заходит в него и прёт вперед, как танк. Остановился только тогда, когда телега застряла, и сам упёрся в толстую берёзу.

Девчонки схватились за топоры, надо освобождать повозку срочно. Ведь планировали сделать ещё одну ходку, в противном случае придётся мёрзнуть зимой. Прорубили круговую просеку (!) и вывели лентяя на дорогу. До дома добрались благополучно.

Борьба с хищниками

У отца всё больше и больше опухали ноги. Затем начали гнить. Папа умер весной 1942 года.
А жизнь продолжалась. Работа с раннего утра и до вечера. Ничего после смерти отца не изменилось. Младшая Валя иногда капризничала: «Не пойду больше крапиву собирать. Надоело. Всё надоело!». Помимо сбора пищевого сырья на ней было полностью домашнее хозяйство. В школу ни Маша, ни Валя не ходили.
В годы войны в окрестных лесах появилось много волков. Причину этого явления я объяснить не могу. Наверное, пищи в лесу для них даже летом не хватало и они, гонимые голодом, стали заходить в деревню даже днём в надежде чем-то поживиться.

Однажды Маша услышала, как тревожно заблеяла коза. Волк оседлал ее и уже вцепился в горло. Увидев человека, он закинул на себя козу и попытался бежать. Не тут-то было. Марья в три секунды подлетела к серому и огрела его увесистым дрыном по заднице. Козу выходили. Была прокушена кожа на шее, артерия не задета. Потеря козы в те годы могла круто изменить судьбу её хозяев, поэтому её берегли и лелеяли.

Победа!

Так и протянулись трудные военные годы. Настал май 1945 года. Объявили об окончании войны. Весть быстро разнеслась по деревне. Измученным и истощённым бабам не до радости, сил на эмоции нет. Да и чему радоваться? Кто получил похоронки, кто извещение о пропавшем без вести, а у кого вообще никаких вестей. С войны вернулись на всю деревню только два мужика. Один из них Николай, контуженный и с осколком в теле. Отдохнуть фронтовикам не дали. Надо поднимать колхоз.

Партийному Николаю сразу печать колхозную дали в руки: «Будешь председателем».

В послевоенные годы паспорта колхозникам не давали, чтобы те не убегали в города, где жизнь была полегче. В один из дней пришли к председателю две молодые девчонки: «Сделай нам выездной документ, сил больше нет здесь жить». Пожалел их Николай. Поставил им печать на мятой и уже заполненной бумажке. Молодухи в этот же день уехали. Навсегда.

Впоследствии Николаю понадобилось серьёзное лечение, и он уехал в Вологду поправлять своё здоровье. Там он впервые увидел городскую жизнь. Вспомнил сбежавших с его помощью девчонок. Сделал выводы.
По приезду домой достал всемогущую печать, отштамповал сёстрам нужные справки и без лишних сборов увёз их в Вологду. Так Маша с Валей оказались в Вологде. В областном центре долго не задержались.

Перебрались в Череповец. Здесь с работой было полегче. Маша устроилась на стройку разнорабочей, Валя на обувную фабрику на Льва Толстого.

Работа у обеих была далеко не женская, но обратно в колхоз не тянуло. Брат наконец-то избавился от печати,- сдал председательские дела и тоже приехал в Череповец. Здесь стали жить опять одной семьёй в бараке в Панькино. Николай устроился работать трактористом. Был внештатным сотрудником милиции, ходил в рейды с легендарным Рюриком Катяшичевым.

Строился металлургический завод. Рос и город. Рос быстро за счёт быстровозводимых хрущёвок и женщин, которых на стройке в то время было большинство. Вот такая выпала доля женщинам в те лихие годы.

Алексей КЕСАРЕВ.

©2009-2017 Все права защищены. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна