ОФОРМИТЬ ПОДПИСКУ
 |  | 

Архив метки Анатолий Ехалов

Автор:ЧИ

«От Череповча до Луковча…»

Источник — страница Анатолия Ехалова в Facebook

«От Луковча до Череповча шеснадцать верст, а от Череповча до Луковча – осьмнадцать», — частенько приговаривала моя бабушка, когда возникала какая — нибудь непонятная ситуация.

А разгадка этой приговорки была проста, дореволюционная: это когда мужики возвращались с ярмарки из Череповца домой, то сворачивали в кабак выпить рюмку другую за успешную торговлю, и путь их становился на версту длиннее.

Но что это за Луковец, в который они возвращались: город, село, деревня? Может, это только в присказке существует некий сказочный Луковец, которого нет ни на одной карте в окрестностях Череповца?

Луковец этот вспомнился мне, когда пытался разыскать другое село в окрестностях Череповца – Любец. В этом селе, родовом имении дворян Верещагиных, был похоронен в 1907 году теперь великий, чего уж там скромничать, для России человек – Верещагин Николай Васильевич – родной брат знаменитого художника Василия Васильевича Верещагина, кости которого покоится на дне моря в Порт-Артуре вместе с адмиралом Макаровым.

… А Череповец, он же Череповесь, Луковец, он же Луковесь, Любец, он же Любовесь – древние поселения племени весь по берегам реки Шексны.

Такая присказка еще хранит память от бабушки: «Черепана – те же англичана, только нарециё на «це». Или еще так: «Маменька, подай чюлоцки, в уголоцке на пеце…»

Череповцу несказанно повезло. Он был основан на высоком холме — черепе, а вот Луковец, Любец, Пертовка, второе имение Верещагиных, ушли под воду при заполнении Рыбинского водохранилища в сороковых годах прошлого столетия, как ушли вместе с ними более 700 сел, деревень, город Молога и большей частью Весьегонск.

Ушли, и вместе с ними, теперь уже безвестными деревнями, ушла наша память, унесли ее воды Леты, замыло песком забвения. Конечно, на Лету и песок свалить наше беспамятство проще, чем предъявить к себе претензии.

А вот что же я сам не перенял бабкин опыт прошлого, не выспросил, не позаписал, как все было при ее жизни: кому кланялись, кому молились, о чем мечтали и как жизнь строили? Что, не хватило нескольких вечеров на это душевное общение под диктофон или карандаш? Наверное, пронадеялся на учебники по истории, где все грамотно, исторично, проверено… А вот и напрасными оказались надежды на ученых историков и политиков: так все перемешали, как перевернули и вывернули, что только и остается тревожная растерянность: а с нами ли все это было и было ли?

Одно только могу сказать: историю мы должны писать сами. Историю семьи, рода, деревни, края, страны. Писать через собственный опыт, судьбы…

Начало нынешнего октября я встретил в Городище на Рыбинском водохранилище. Знаменитое древнее поселение сегодня превратилось в ухоженный дачный поселок под Череповцом, приют любителей природы, домашних огурчиков и помидорчиков, большой воды, рыбалки и охоты.

Мы снимали с Валерием Татаровым документальный фильм о Николае Васильевиче Верещагине, основателе молочной кооперации в царской России, создателе знаменитого Вологодского масла.

Благодаря его усилиям, в конце девятнадцатого века Россия стремительно выдвинулась в мировые лидеры по производству и продаже коровьего масла. Его опыт организации молочного дела, позволил России получать доходы, значительно превышавшие доходы от добычи золота… Вот как!

Сегодняшняя деревня во много напоминает стоящую на распутье раскрепощенную и отпущенную на волю деревню 1861 года: «Иди, куда хошь.»

Вот куда бы обратить нам взор: на дела, труды и задачи, которыми загружал себя наш великий земляк, чтобы выбрать собственный путь развития, не навязанный извне…

… В Городище нас ждали: мои друг, автор и исполнитель собственных песен, вчерашний шахтер Сергей Рыжов, вчерашние крестьяне, а ныне черепана, братья Красушкины, которые все свое свободное время отдают земле, лесам и воде. Несколько дней дул северный ветер и отогнал воду от городищенского берега. На песке лежала обездвиженно самодельная яхта Красушкиных. Поехали на «Прогрессе», за два раза. Четырех человек в катер брать было никак нельзя, по морю ходили стада белых барашков.

Однако погода подарила нам солнце, появившееся среди осеннего мокропогодья. И это радовало и вселяло надежду, что мы на правильном пути…

Километрах в семи от Городища на просторах Рыбинского водохранилища есть крохотный островок пятьдесят на пятьдесят. Песок да кусты ивняка. Это и есть Любец, вернее самая верхушка холма, на котором еще лет пятнадцать назад стояла колокольня, опираясь четырьмя подмытыми уже ногами на затопленную землю. Она рухнула прямо на Пасху…

А до сороковых годов вкруг любецкого холма стояла деревня Любец, там была и усадьбы Верещагиных, в которой провел свои последние дни Николай Васильевич. Здесь в церковной ограде недалеко от церковной стены его и похоронили. Было это, я уже говорил, в 1907 году, через три года после героической гибели знаменитого брата, незадолго великих потрясений.

Мне рассказывали рыбаки, что время от времени вода отступает и обнажается северный склон холма. Что видели они не однажды могильную плиту Верещагина, но потом льдинами плиту ту своротило, по один год обнажился гроб, потом льдами натащило валунов и все пропало под завалами огромных камней…

Мы ехали на «Прогрессе», влетая на гребни волн и падая жестко в провалы. Где там, в глубине вод лежали безмятежно останки Пертовки и Луковца. Лежали тысячи и тысячи человеческих судеб воплощенные когда-то в крестьянские дома, поскотины, хлебные нивы, барские усадьбы, маслодельни, мельницы, мукомольни, монастыри и церкви, кладбища с крестьянскими и дворянскими останками…

Катер не берега дойти не мог, было мелко. Я разделся и пошел босыми ногами по воде, готовившейся стать льдом. Волны тревожили песчаную косу, перебирая ушедшие давно года. То и дело попали под ноги глиняные черепки, осколки кирпича, фрагменты церковной железной ограды. Я вышел на берег и перед моим взором предстали то тут, то там разбросанные горестные человеческие останки.

Автор:ЧИ

Поехал я как-то в Москву…

Источник — страница Анатолия Ехалова в Facebook

Поехал я как-то в Москву. Неделю там пробыл, чувствую — все, больше не могу. Шум, суета, толкотня. Содом и Гоморра. Ад кромешный.

Еле дождался, когда в вагонном окне покажется родная Вологда. Вышел на родимую улицу: господи, какая благодать! Тишина. Никто не толкнет, на ногу не наступит.

А через два дня пришлось ехать в Сямжу. Там вообще чудо земное. Простор, а воздух — мед чистый. Из Сямжи — в Усть-реку, центральную усадьбу колхоза «Нива» поехал. Там тишина и покой меня совсем поразили. Слышно, как муха летит. А воздух? Нектар. Вот где рай-то истинный!

Нужно мне было найти колхозного пастуха Николая Окатова

— А он, — говорят. — на хуторе в Лодейке пасет. Езжай туда. —

Пробрался в Лодейку. Вижу, сидит Николай на крыльце единственного жилого тут дома и, по лицу заметно, блаженствует.

Подсел к нему, вдохнул всей грудью воздух, прислушался к тишине лугов, а Николай ласково так говорит:

— Люблю Лодейку! — И тут же, — а Усть-реку терпеть не могу: шум, суета, толкотня. И воздух — отрава! А в Лодейке… — Он аппетитно затянулся сигаретой «Примой», дым от которой, наверное, убил бы наповал не одну лошадь.

Но лошади в Лодейке давно уж перевелись. И по другой причине, которую мы все хорошо знаем..

©2009-2017 Все права защищены. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна